Читать...

ЧИТАТЬ о ВЕЛИКОМ ПОСТЕ ....

 

ПОГОВОРИМ О МАСЛЕНИЦЕ.

С одной стороны, это праздник наступающей весны, хорошее время,

чтобы сходить в гости,

 встретится с друзьями и родными, повеселиться…

Правда, этот праздник приводит порой к гастрономическим излишествам,

нередко приобретает элементы языческого разгула,

а кому-то дает повод просто хорошенько напиться.

 

С другой стороны, масленица – это подготовительная неделя к Великому посту,

да уже и сами полупостные дни, когда из рациона исключаются мясные продукты,

когда в среду и пятницу не совершается Божественная литургия

 и читается покаянная молитва прп. Ефрема Сирина.

 

Мы попросили пастырей высказать свое мнение по поводу масленицы,ответить на вопрос:как нужно относится к этому парадоксу, к этой антиномии праздника и предначинания постнического делания?Как христианину правильно провести эти дни?

Протоиерей Артемий Владимиров (настоятель московского храма в честь Всех святых б. Алексеевского монастыря, что в Красном Селе):

Масленицей, или Сырной седмицей, называется последняя неделя пред Великим постом. Готовясь к нему, христиане уже не употребляют на масленице мясной пищи, зато вкушают молочное (в том числе, в среду и пятницу).

Многие находят затруднительным совмещение веселых хлебосольных застолий масленицы с пронизывающей церковное богослужение этих дней мыслью о Страшном суде Господнем. Иным видятся в русской традиции печь блины чуть ли не рудименты языческого самосознания. Спешим развеять это мнимое противоречие. Дело в том, что готовиться к встрече с Человеколюбцем Христом нужно, свершая шесть дел евангельского милосердия: жаждущего напоить, голодного накормить, странника ввести в дом, нагого одеть, посетить больного и навестить томящегося в темнице.

Масленица с ее русским гостеприимством и дает нам возможность потрудиться в деятельном милосердии. Общая трапеза имеет свойство смягчать и примирять сердца. А ведь не случайно последнее воскресенье перед Великим постом именуется прощеным! Будем готовиться к нему, взаимно прощая и утешая всех ближних и дальних во славу Божию!

 

Священник Павел Гумеров:

– У многих языческих народов переход от зимнего времени к весне, сопровождался определенными религиозными ритуалами и празднованиями.

Так было и на Руси. Переход от зимней спячки к весеннему возрождению знаменовался праздником, который назывался комоедица или масленица.

Церковь далеко не всегда полностью упраздняла народные языческие традиции и праздники, понимая, что просто запретительные меры малоэффективны, но часто замещала языческие праздники христианскими и как бы воцерковляла народные обычаи, придавая им совсем иной смысл.

Так было и с радоницей, и с обычаем колядования, и с той же масленицей. Церковь приурочила масленицу к Сырной подготовительной недели перед Великим постом, убрав языческий смысл и заменив его новым христианским содержанием.

Для православных Сырная седмица, масленица – неделя плавного перехода к посту. И даже трапеза, уже лишенная мясных снедей, напоминает нам об этом. Она посвящена воспоминанию о Страшном суде. Во вторник этой седмицы за вечерним богослужением в храмах уже читается молитва преподобного Ефрема Сирина «Господи и Владыко живота моего…», и, конечно, разгул и пьяное веселье абсолютно не совместимы с тем смыслом, который Церковь вкладывает в эту подготовительную неделю. Мы, разумеется, не отрицаем разумное, умеренное веселье на масленицу. Ходим друг к другу в гости, едим блины и копим силы перед постом.

Но, к сожалению, приходится наблюдать, что не все соблюдают меру, а многие проводят Сырную неделю вполне по-язычески. Я не говорю о тех людях, которые не соблюдают пост – для них не существует и понятия подготовки к посту. Они могут сжечь чучело масленицы, а потом с таким же интересом сходить на пасхальный крестный ход. И то и другое, по их мнению, хорошо. Нет, я имею в виду православных церковных людей, которые подчас не задумываются над тем, что на масленую неделю недопустимо буйное веселье, обжорство и пьянство (все эти «излишества нехорошие» недопустимы, впрочем, и в любые другие дни года). К несчастью, очень свойственна нам эта формула: либо все – либо ничего. И, кстати, не только в современной расцерковленной России, но так было и до революции. Не все знали меру и удержа в масленичной гульбе. Как говорил Достоевский, «широк русский человек, я бы сузил». Можно также вспомнить про еще одного персонажа Федора Михайловича – Митю Карамазова, про которого было сказано, что он мог созерцать как бы две бездны: порока и добродетели.

Святитель Тихон Задонский говорил: «Кто проводит масленицу в бесчинствах, тот становится явным ослушником Церкви и показывает себя недостойным самого имени христианина».Пост – это школа воздержания и умеренности во всем. Мы должны за время Четыредесятницы и других постов научится подчинять стремления своей плоти духу, контролировать свои желания и хотения, чтобы, освоив эту науку, соблюдать разумную меру и воздержание от греха и в повседневной жизни. А если мы после поста даем себе полную свободу, отпускаем вожжи – разговляемся без меры, а потом также неумеренно заговляемся перед новым постом, значит мы так ничему и не научились за время пощения.

Вспоминается один мой знакомый, который очень усердно постился, почти ничего не ел во время первой и Страстной седмиц Великого поста, зато потом мог после Пасхи уйти в запой. И опять получается, что не мы хозяева наших инстинктов и устремлений, а они подчиняют нас себе.

Дай Бог, чтобы грядущий пост хоть немного научил нас воздержанию и послужил пользе духовной и телесной.

 

Масленица – это подготовительная неделя к Великому посту

посвящена в христианском смысле одной цели – примирению с ближними,

прощению обид, подготовке к покаянному пути к Богу

 – в этом христианская составляющая масленицы.

Масленая неделя, Масленица – просторечное название Сырной седмицы

— последней перед Великим постом недели.

В продолжение масленицы не едят мясо, но можно употреблять рыбу и

молочные продукты.

Масленица — это сплошная неделя, отменяется пост в среду и пятницу.

На Руси масленица отмечалась как радостный праздник.

При слове «масленица» в памяти встают картины веселых зимних дней,

наполненных гамом и шумом, вкусными запахами блинов,

перезвоном колокольчиков, украшавших нарядные тройки.

Сияющие на солнце купола церквей, горящие, как жар,

медные самовары, гуляния, балаганы и чинные чаепития под

праздничным огоньком лампадки у образов.Церковь призывает помнить,

что ни в какое время не стоит веселиться, теряя голову и совесть.

 

Вспомним наставление свт. Тихона Задонского:

«Сырная седмица есть преддверие и начало поста, а поэтому истинным чадам Церкви следует поступать в эту седмицу во всем гораздо воздержаннее, чем в предыдущие дни, хотя и всегда воздержание потребно. Слушают ли, однако, христиане сладостных словес любвеобильной Матери своей Церкви? Она завещает в эти дни более благоговеть, а они более бесчинствуют. Она заповедует воздерживаться, а они более предаются невоздержанию. Она повелевает освящать тело и душу, а они более оскверняют их. Она велит сетовать о содеянных грехах, а они более прибавляют беззаконие. Она внушает умилостивлять Бога, а они более прогневляют Всевышнего. Она назначает пост, а они более объедаются и упиваются. Она предлагает покаяние, а они более свирепствуют. Я еще раз скажу, что кто проводит масленицу в бесчинствах, тот становится явным ослушником Церкви и показывает себя недостойным самого имени христианина».

 

В храмах начинают совершать великопостные службы. В среду и пятницу не совершается Божественная литургия, читается великопостная молитва святого Ефрема Сирина: «Господи и Владыко живота моего, дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми! Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве даруй ми, рабу твоему. Ей, Господи Царю, дай ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего, яко благословен еси вовеки веков. Аминь». Эта молитва многократно повторяется за всеми великопостными богослужениями.

 

Последнее воскресенье перед началом Великого поста называется Церковью

Неделей сыропустной

(именно в этот день заканчивается употребление в пищу молочных продуктов),

или Прощеным воскресеньем.

В этот день после вечернего богослужения в храмах совершается особый чин прощения,

 когда священнослужители и прихожане взаимно просят друг у друга прощения,

чтобы вступить в Великий пост с чистой душой, примирившись со всеми ближними.

Прощеным это воскресенье называется не только потому,

 что после вечерни происходит чин прощения.

Уже на литургии утром в евангельском чтении говорится о прощении:

«…если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный,

а если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений

 ваших» (Мф. 6: 14-15). Сам чин прощения появляется впервые в русских обиходниках и

соборных чиновниках только в XVI веке. Возможно, его основой послужила практика Иорданского монастыря, описанная в житии преподобной Марии Египетской, которое читается Великим постом. Но эта практика была исключительной, потому что ни в древних типиконах (уставах), ни в современном типиконе, ни в Триоди постной (богослужебной книге поста) мы этого чина не находим.

 

Вечерня Прощеного воскресенья — это первая служба Великого поста, ведь в Церкви день начинается с вечера.

 Ее последование немногим отличается от вечерни среды или пятницы Сырной седмицы, на которых уже делаются земные поклоны и читается молитва Ефрема Сирина, — просто на них мало кому удается прийти. Различий несколько: открываются царские врата, меняются облачения священников и убранство храма на черный и звучит великопостный «великий прокимен»: «Не отврати лица Твоего от отрока Твоего, яко скорблю…», выражающий, по слову протоиерея Александра Шмемана, главное настроение первых дней Поста — светлую печаль: «таинственную смесь отчаянья и надежды, тьмы и света» для человека, слабого отрока, безвольного раба, стремящегося в Царство Божие, но ощущающего себя изгнанным из него. Светлая печаль — потому, что одновременно с осознанием греховности возникает и покаяние как путь к возрождению, обновлению души. Не случайно в одном из песнопений Триоди постной пост сравнивается с весной — «возсия весна постная». Только в начале весны бывает такой холодный свет, такой прозрачный воздух, и мне кажется, он очень соответствует духовному переживанию начала Поста — чистоте, трезвенности, что передается всем богослужебным строем Поста — тихие строгие распевы, темные облачения, мерные поклоны. Весна — это обновление жизни, обновление духа, но «весна душам» начинается прикровенно в самой глубине, как и в природе ранняя весна, которая наступает в это время: зримых изменений вроде нет, но уже день стал длиннее, и тьма отступает.

 

Вечерня Прощеного воскресенья открывает время, когда каждый может почувствовать себя немного монахом: начинаются длинные службы, земные поклоны, постная пища, чтение святоотеческих поучений. И сам чин прощения, который миряне совершают на богослужении раз в год, в монастырях принято совершать ежедневно на повечерии. Начать новый день нужно с чистой совестью. Так же и начать Великий пост — очистив свою душу от груза обид, непонимания, размолвок с другими, чтобы можно было спокойно сосредоточиться на себе, своих отношениях с Богом, по слову Христа: «Когда ты идешь с соперником своим к начальству, то на дороге постарайся освободиться от него, чтобы он не привел тебя к судье, а судья не отдал тебя истязателю, а истязатель не вверг тебя в темницу» (Лк. 12: 58).

 

После вечерни настоятель храма обращается к народу со словом, в конце которого первый просит прощения. Здесь в каждом храме могут быть свои традиции, но, как правило, священство храма выходит с крестами, и прихожане поочередно подходят сначала к ним, а потом друг ко другу со словами «Простите меня» и ответом «Бог простит, и я прощаю». Хор в это время поет обычно песнопения подготовительных дней к Великому посту, такие, как «Покаяния отверзи ми двери», а в некоторых храмах и Пасхальные стихиры, как бы указывая ту цель, к которой мы начинаем путь.

 

И даже если вы никого на приходе не знаете, все равно очень важно сходить на эту службу, чтобы почувствовать атмосферу наступающего Великого поста и начать свое покаяние просьбой прощения у священника.

 

Чин прощения повторяется Великим постом еще несколько раз: первые четыре дня первой седмицы, когда читается канон Андрея Критского, но не целиком, когда все просят прощения друг у друга, а кратко — настоятель храма в конце службы говорит: простите меня, отцы и братья, и делает земной поклон, на который верующие также отвечают земным поклоном. И еще раз в более полном варианте чин прощения повторяется в Великую среду перед последней этим Постом Литургией Преждеосвященных Даров — перед наступающим Великим четвергом, Тайной вечерей и страстными событиями Великой пятницы. Об этом говорится в Постной триоди. Его смысл — также отложить все свои «земные попечения» и достойно подготовиться к службам, на которых мы будем проживать самые страшные и важные события истории мира.

 

Не раз мне приходилось слышать:

 разве в один день можно все всем простить или за все у всех попросить прощения?

Не думаю, что здесь идет речь о прощении как о каком-то однократном вдруг принятом решении.

 Но главным в этот день должен стать вопрос: неужели я желаю кому-то погибели и наказания Божия

 — или, несмотря ни на что, желаю ему спасения и вечной жизни, хочу, чтобы Бог его простил,

помиловал, несмотря на мои с ним, может быть, разногласия, может быть, зло, которое он мне сделал?

 И если я ему спасения не желаю, могу ли идти к Пасхе, когда, как говорит святитель

 Иоанн Златоуст в своем слове: «…все войдите в радость Господа своего!

И первые, и последние, примите награду; богатые и бедные, друг с другом ликуйте;

 воздержные и беспечные, равно почтите этот день; постившиеся и непостившиеся,

возвеселитесь ныне!» А на выяснение отношений, попытки понять другого,

 его поступка иногда уходит вся жизнь.

 

Конечно, в этот день мы должны в первую очередь спросить себя: кому я сам причинил боль, вольно и невольно? С кем у меня немирные отношения и что я могу сделать для изменения этого? И в первую очередь просить от сердца прощения у наших близких. В храме, всем вместе, это сделать проще. Проще просить прощения и простить. Эту возможность, которой нельзя пренебречь, и дает нам Церковь в Прощеное воскресенье.

 

 

 

Архимандрит Тихон (Шевкунов), наместник московского Сретенского монастыря:

– Для меня масленица всегда воспринималась как долгожданное и очень радостное время. А то, что люди в эти дни встречаются, устраивают застолья – не вижу в этом особой беды и греха.

 

Застолье, блины – это ведь тоже неспроста! Смысл масленицы, конечно, не в разгульных гуляниях и бесчинствах. Это – очевидно,

и для христианина не требует ни объяснений, ни скучных обличений. Особый смысл масленицы в совсем еще недавние времена, когда не было ни телефонов, ни электронной почты, был в том, чтобы люди в течение недели, предшествующей Прощеному воскресенью и Великому посту, успели съездить и сходить к своим близким и дальним знакомым и родным, попросить друг у друга прощения.

А примирившись, испросив прощения, как не сесть за пир? Ведь совсем недавно все слышали в храме евангельское чтение о Закхее, который, покаявшись, от всей души устроил угощение для Спасителя и для своих друзей. Или притчу о блудном сыне, о счастье примирения и прощения: «… приведите откормленного теленка, и заколите; станем есть и веселиться! ибо этот сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся. И начали веселиться» (Лк. 15: 23). Только вместо теленка у нас на мясопустной неделе – блины.

 

Все это настолько живо, понятно всякому человеку, настолько естественно, что, честно говоря, всегда немного удивляет излишнее морализирование по поводу масленицы в наши дни. Уверен, что для большинства православных христиан вся эта предстоящая неделя, которая будет включать в себя и службы по великопостному чину в среду и в пятницу, и дружеское общение, и прощение обид, и гостеприимные застолья, – все явит особый, неповторимый и радостный праздник предвкушения, подготовки к Великому посту.

 

СВЯЩЕННОСЛУЖИТЕЛИ О МАСЛЕНИЦЕ

 

 

 

Учись прощать, молись за обижающих,

Зло побеждай лучом добра,

Иди без колебаний в стан прощающих

Пока горит Голгофская Звезда.

 

Учись прощать, когда душа обижена,

И сердце, словно чаша горьких слёз,

И кажется, что доброта вся выжжена,

Ты вспомни, как прощал Христос!

 

Учись прощать, прощай не только словом,

Но всей душой, всей сущностью твоей.

Прощение рождается любовью

В борении молитвенных ночей.

 

Учись прощать, в прощеньи радость скрыта,

Великодушье лечит как бальзам,

Кровь на кресте за всех пролита,

Учись прощать, чтоб был прощен ты сам!

 

Б. Пастернак

 

   14 марта 2016 С НАЧАЛОМ ВЕЛИКОГО ПОСТА!!!

– Смысл любого поста – самоограничение, то есть добровольный отказ от того,

что составляет заметную часть нашей земной чувственной жизни.

И в этом смысле первая седмица не отличается от остальных. Важность ее в том,

что она является временем перехода – привыкания – к режиму поста, поэтому можно ее

провести строже всего поста, чтобы потом поститься было легче. Но меру строгости,

посоветовавшись с духовником, каждый должен определить себе сам. Ревность о подвиге

поста должна сочетаться со смиренным рассуждением о мере наших возможностей.

В сочетании ревности и рассуждения должна родиться наша собственная мера.

Нельзя здесь ориентироваться на моду или советы соседей. Естественно,

мы должны ориентироваться на требования устава и не позволять себе легкомысленно

расслабляться, самовольно послабляя пост якобы по причине невыполнимости уставных

требований. Сейчас модно давать себе послабления и рассуждать о невозможности для

наших слабых сил полноценного поста. Если априори воспринимать пост с такой установкой,

 то ничего не получится. Если же просить у Бога помощи, чтобы Он дал пройти поприще поста

успешно с рассуждением, то все получится. Найти свою меру воздержания – одна из

важнейших духовных задач Великого поста.

 

Актуально во время поста ограничить информационные воздействия (телевизор, интернет).

Часто такое воздержание становится более трудным, чем ограничение в пище.

 Что касается наших забот, то часто мы их умножаем для себя сами.

О некоторых из них на время поста можно благополучно забыть.

 

А самое главное, как я считаю, на время поста поставить себе задачу – изжить какой-либо конкретный, хотя бы маленький, грех. Без этого пост пройдет вхолостую. Можно поставить себе программу чтения на Великий пост. Например, прочитать какую-то часть Священного Писания, какую-то книгу из аскетических творений святых отцов, например преподобного аввы Дорофея, святителя Игнатия (Брянчанинова) или святителя Феофана Затворника. Пост должен быть временем приобщения к чтению святоотеческой литературы.

Священник Георгий Казанцев, секретарь миссионерской комиссии Калужской епархии, духовник Калужского православного миссионерского общества, администратор добровольческой службы «Милосердие»:

 

 

                    http://www.pravoslavie.ru/45090.html 

 

 

16 глава. МАСЛЕНИЦА

 “Масленица… Я и теперь еще чувствую это слово, как чувствовал его в детстве:яркие пятна, звоны — вызывает оно во мне; пылающие печи, синеватые волны чада в довольном гуле набравшегося люда, ухабистую снежную дорогу, уже замаслившуюся на солнце, с ныряющими по ней веселыми санями, с веселыми конями в розанах, в колокольцах и бубенцах, с игривыми переборами гармоньи. Или с детства осталось во мне чудесное, непохожее ни на что другое, в ярких цветах и позолоте, что весело называлось — «масленица»? Она стояла на высоком прилавке в банях. На большом круглом прянике, — на блине? — от которого пахло медом — и клеем пахло! — с золочеными горками по краю, с дремучим лесом, где торчали на колышках медведи, волки и зайчики, — поднимались чудесные пышные цветы, похожие на розы, и все это блистало, обвитое золотою канителью… Чудесную эту «масленицу» устраивал старичок в Зарядье, какой-то Иван Егорыч. Умер неведомый Егорыч — и «масленицы» исчезли. Но живы они во мне. Теперь потускнели праздники, и люди как будто охладели. А тогда… все и все были со мною связаны, и я был со всеми связан, от нищего старичка на кухне, зашедшего на «убогий блин», до незнакомой тройки, умчавшейся в темноту со звоном. И Бог на небе, за звездами, с лаской глядел на всех: масленица, гуляйте! В этом широком слове и теперь еще для меня жива яркая радость, перед грустью… — перед постом?

 

Оттепели все чаще, снег маслится. С солнечной стороны висят стеклянною бахромою сосульки, плавятся-звякают о льдышки. Прыгаешь на одном коньке, и чувствуется, как мягко режет, словно по толстой коже. Прощай, зима! Это и по галкам видно, как они кружат «свадьбой», и цокающий их гомон куда-то манит. Болтаешь коньком на лавочке и долго следишь за черной их кашей в небе. Куда-то скрылись. И вот проступают звезды. Ветерок сыроватый, мягкий, пахнет печеным хлебом, вкусным дымком березовым, блинами. Капает в темноте, — масленица идет. Давно на окне в столовой поставлен огромный ящик: посадили лучок, «к блинам»; зеленые его перышки — большие, приятно гладить. Мальчишка от мучника кому-то провез муку. Нам уже привезли: мешок голубой круп чатки и четыре мешка «людской». Привезли и сухих дров, березовых. «Еловые стрекают,

— сказал мне ездок Михаила, — «галочка» не припек. Уж и поедим мы с тобой блинков!»

Я сижу на кожаном диване в кабинете. Отец, под зеленой лампой, стучит на счетах. Василь-Василич Косой стреляет от двери глазом. Говорят о страшно интересном, как бы не срезало льдом под Симоновом барки с сеном, и о плотах-дровянках, которые пойдут с Можайска.

— А нащот масленой чего прикажете? Муки давеча привезли робятам…

— Сколько у нас харчится?

— Да… плотников сорок робят подались домой, на маслену… — поокивает Василь-Василич, — володимерцы, на кулачки биться, блины вытряхать, сами знаете наш обычай!.. — вздыхает, посмеиваясь, Косой.

— Народ попридерживай, весна… как тараканы поразбегутся. Человек шестьдесят есть?

— Робят-то шестьдесят четыре. Севрюжины соленой надо бы…

— Возьмешь. У Жирнова как?..

— Паркетчики, народ капризный! Белужины им купили да по селедке…

— Тож и нашим. Трои блинов, с пятницы зачинать. Блинов вволю давай. Масли жирней. На припек серого снетка, ко щам головизны дашь.

— А нащот винца, как прикажете? — ласково говорит Косой, вежливо прикрывая рот.

— К блинам по шкалику.

— Будто бы и маловато-с?.. Для прощеного… проститься, как говорится.

— Знаю твое прощанье!..

— Заговеюсь, до самой Пасхи ни капли в рот.

 

— Два ведра — будет?

— И довольно-с! — прикинув, весело говорит Косой. — Заслужут-с, наше дело при воде, чижолое-с.

Отец отдает распоряжения. У Титова, от Москворецкого, для стола — икры свежей, троечной, и ершей к ухе. Вязиги у Колганова взять, у него же и судаков с икрой, и наваги архангельской, семивершковой. В Зарядье — снетка белозерского, мытого. У Васьки Егорова из садка стерлядок…

— Преосвященный у меня на блинах будет в пятницу! Скажешь Ваське Егорову, налимов мерных пару для навару дал чтобы, и плес сомовий. У Палтусова икры для кальи, с отонкой, пожирней, из отстоя…

— П-маю-ссс… — творит Косой, и в горле у него хлюпает. Хлюпает и у меня, с гулянья.

— В Охотном у Трофимова — сигов пару, порозовей. Белорыбицу сам выберу, заеду. К ботвинье свежих огурцов. У Егорова в Охотном. Понял?

— П-маю-ссс… Лещика еще, может?.. Его первосвященство, сказывали?..

— Обязательно, леща! Очень преосвященный уважает. Для заливных и по расстегаям — Гараньку из Митриева трактира. Скажешь — от меня. Вина ему— ни капли, пока не справит!.. Как мастер — так пьяница!..

— Слабость… И винца-то не пьет, рябиновкой избаловался. За то из дворца и выгнали… Как ему не дашь… запасы с собой носит!

— Тебя вот никак не выгонишь, подлеца!.. Отыми, на то ты и…

— В прошлом годе отымал, а он на меня с ножо-ом!.. Да он и нетверезый не подгадит, кухарку вот побить может… выбираться уж ей придется. И с посудой озорничает, все не по нем. Печку велел перекладать, такой-то царь-соломон!..

Я рад, что будет опять Гаранька и будет дым коромыслом. Плотники его свяжут к вечеру и повезут на дровнях в трактир с гармоньями.

 

  Масленица в развале. Такое солнце, что разогрело лужи. Сараи блестят сосульками. Идут парни с веселыми связками шаров, гудят шарманки. Фабричные, внавалку, катаются на извозчиках с гармоньей. Мальчишки «в блина играют»: руки назад, блин в зубы, пытаются друг у друга зубами вырвать — не выронить, весело бьются мордами.

  Просторная мастерская, откуда вынесены станки и ведерки с краской, блестит столами: столы поструганы, для блинов. Плотники, пильщики, водоливы, кровелыцики, маляры, десятники, ездоки — в рубахах распояской, с намасленными головами, едят блины. Широкая печь пылает. Две стряпухи не поспевают печь. На сковородках, с тарелку, «черные» блины пекутся и гречневые, румяные, кладутся в стопки, и ловкий десятник Прошин, с серьгой в ухе, шлепает их об стол, словно дает по плеши. Слышится сочно — ляпп! Всем по череду: ляп… ляп… ляпп!.. Пар идет от блинов винтами. Я смотрю от двери, как складывают их в четверку, макают в горячее масло в мисках и чавкают. Пар валит изо ртов, с голов. Дымится от красных чашек со щами с головизной, от баб-стряпух, со сбившимися алыми платками, от их распаленных лиц, от масленых красных рук, по которым, сияя, бегают желтые язычки от печки. Синеет чадом под потолком. Стоит благодатный гул: довольны.

— Бабочки, подпекай… с припечком — со снеточном!.. Кадушки с опарой дышат, льется-шипит по сковородкам, вспухает пузырями. Пахнет опарным духом, горелым маслом, ситцами от рубах, жилым. Все чаще роздыхи, передышки, вздохи. Кое-кто пошабашил, селедочную головку гложет. Из медного куба — паром, до потолка.

— Ну, как, робятки?.. — кричит заглянувший Василь-Василич, — всего уели? — заглядывает в квашни. — Подпекай-подпекай, Матреш… не жалей подмазки, дадим замазки!..

Гудят, веселые.

— По шкаличку бы еще, Василь-Василич… — слышится из углов, — блинки заправить.

— Ва-лляй!… — лихо кричит Косой. — Архирея стречаем, куда ни шло…

Гудят. Звякают зеленые четверти о шкалик. Ляпают подоспевшие блины.

— Хозяин идет!.. — кричат весело от окна.

Отец, как всегда, бегом, оглядывает бойко.

— Масленица как, ребята? Все довольны?..

— Благодарим покорно… довольны!..

— По шкалику добавить! Только смотри, подлецы… не безобразить!..

Не обижаются: знают — ласка. Отец берет ляпнувший перед ним блинище, дерет от него лоскут, макает в масло.

— Вкуснее, ребята, наших! Стряпухам — по целковому. Всем по двугривенному, на масленицу!

Так гудят, — ничего и не разобрать. В груди у меня спирает. Высокий плотник подхватывает меня, швыряет под потолок, в чад, прижимает к мокрой, горячей бороде. Суют мне блина, подсолнушков, розовый пряник в махорочных соринках, дают крашеную ложку, вытерев круто пальцем, — нашего-то отведай! Все они мне знакомы, все ласковы. Я слушаю их речи, прибаутки. Выбегаю на двор. Тает большая лужа, дрызгаются мальчишки. Вываливаются — подышать воздухом, масленичной весной. Пар от голов клубится. Потягиваются сонно, бредут в сушильню — поспать на стружке.

 

Поджидают карету с архиереем. Василь-Василич все бегает к воротам. Он без шапки. Из-под нового пиджака розовеет рубаха под жилеткой, болтается медная цепочка. Волосы хорошо расчесаны и блещут. Лицо багровое, глаз стреляет «двойным зарядом». Косой уж успел направиться, но до вечера «достоит». Горкин за ним досматривает, не стегнул бы к себе в конторку. На конторке висит замок. Я вижу, как Василь-Василич и вдруг устремляется к конторке, но что-то ему мешает. Совесть? Архиерей приедет, а он дал слово, что «достоит». Горкин ходит за ним, как нянька:

— Уж додержись маненько, Василич… Опосля уж поотдохнешь.

— Д-держусь!.. — лихо кричит Косой. — Я-то… дда не до… держусь?..

Песком посыпано до парадного. Двери настежь. Марьюшка ушла наверх, выселили ее из, кухни. Там воцарился повар, рыжий, худой Гаранька, в огромном колпаке веером, мелькает в пару, как страх. В окно со двора мне видно, как бьет он подручных скалкой. С вечера зашумел. Выбегает на снег, размазывает на ладони тесто, проглядывает на свет зачем-то.

— Мудрователь-то мудрует! — с почтением говорит Василь-Василич. — В царских дворцах служил!..

— Скоро ли ваш архирей наедет?.. Срок у меня доходит!.. — кричит Гаранька, снежком вытирая руки.

С крыши орут — едет!..

Карета, с выносным, мальчишкой. Келейник соскакивает с козел, откидывает дверцу. Прибывший раньше протодьякон встречает с батюшками и причтом. Ведут архиерея по песочку, на лестницу. Протодьякон ушел вперед, закрыл собою окно и потрясает ужасом:

«Исполла э-ти де-спо-та-ааааа…»

Рычанье его выкатывается в сени, гремит по стеклам, на улицу. Из кухни кричит Гаранька:

— Эй, зачинаю расстегаи!..

— Зачина-ай!.. — кричит Василь-Василич умоляющим голосом и почему-то пляшет.

 

  Стол огромный. Чего только нет на нем! Рыбы, рыбы… икорницы в хрустале, во льду, сиги в петрушке, красная семга, лососина, белорыбица-жемчужница, с зелеными глазками огурца, глыбы паюсной, глыбы сыру, хрящ осетровый в уксусе, фарфоровые вазы со сметаной, в которой торчком ложки, розовые масленки с золотистым кипящим маслом на камфорках, графинчики, бутылки… Черные сюртуки, белые и палевые шали, «головки», кружевные наколочки…

Несут блины, под покровом.

— Ваше преосвященство!..

 

Архиерей сухощавый, строгий, — как говорится, постный. Кушает мало, скромно. Протодьякон — против него, громаден, страшен. Я вижу с уголка, как раскрывается его рот до зева, и наваленные блины, серые от икры текучей, льются в протодьякона стопами. Плывет к нему сиг, и отплывает с разрытым боком. Льется масло в икру, в сметану. Льется по редкой бородке протодьякона, по мягким губам, малиновым.

— Ваше преосвященство… а расстегайчика-то к ушице!..

— Ах, мы, чревоугодники… Воистину, удивительный расстегай!.. — слышится в тишине, как шелест, с померкших губ.

— Самые знаменитые, гаранькинские расстегаи, ваше преосвященство, на всю Москву-с!..

— Слышал, слышал… Наградит же Господь талантом для нашего искушения!.. Уди-ви-тельный расстегай…

— Ваше преосвященство…. дозвольте просить еще?..

— Благослови, преосвященный владыко… — рычит протодьякон, отжевавшись, и откидывает ручищей копну волос.

— Ну-ну, отверзи уста, протодьякон, возблагодари… — ласково говорит преосвященный. — Вздохни немножко…

 

Василь-Василич чего-то машет, и вдруг садится на корточки! На лестнице запруда, в передней давка. Протодьякон в славе: голосом гасит лампы и выпирает стекла. Начинает из глубины, где сейчас у него блины, кажется мне, по голосу-ворчанью. Волосы его ходят под урчанье. Начинают дрожать лафитнички — мелким звоном. Дрожат хрустали на люстрах, дребезгом отвечают окна. Я смотрю, как на шее у протодьякона дрожит-набухает жила, как склонилась в сметане ложка… чувствую, как в груди у меня спирает и режет в ухе. Господи, упадет потолок сейчас!..

Преосвященному и всему освященному собору…и честному дому сему…

 — мно-га-я… ле… т-та-а-ааааааа!!!

 

Гукнуло-треснуло в рояле, погасла в углу перед образом лампадка!.. Падают ножи и вилки. Стукаются лафитнички. Василь-Василич взвизгивает, рыдая:

— Го-споди!..

 

От протодьякона жар и дым. На трех стульях раскинулся. Пьет квас. За ухою и расстегаями — опять и опять блины. Блины с припеком. За ними заливное, опять блины, уже с двойным припеком. За ними осетрина паровая, блины с подпеком. Лещ необыкновенной величины, с грибками, с кашкой… наважка семивершковая, с белозерским снетком в сухариках, политая грибной сметанкой… блины молочные, легкие, блинцы с яичками… еще разварная рыба с икрой судачьей, с поджарочкой… желе апельсиновое, пломбир миндальный — ванилевый…

 

Архиерей отъехал, выкушав чашку чая с апельсинчиком — «для осадки». Отвезли протодьякона, набравшего расстегайчиков в карманы, навязали ему в кулек диковинной наваги, — «зверь-навага!». Сидят в гостиной шали и сюртуки, вздыхают, чаек попивают с апельсинчиком. Внизу шумят. Гаранька требует еще бутылку рябиновки и уходить не хочет, разбил окошко. Требуется Василь-Василич — везти Гараньку, но Василь-Василич «отархареился, достоял», и теперь заперся в конторке. Что поделаешь — масленица! Гараньке дают бутылку и оставляют на кухне: проспится к утру. Марьюшка сидит в передней, без причала, сердитая. Обидно: праздник у всех, а она… расстегаев не может сделать! Загадили всю кухню. Старуха она почтенная. Ей накладывают блинков с икоркой, подносят лафитничек мадерцы, еще подносят. Она начинает плакать и мять платочек:

 

— Всякие пирожки могу, и слоеные, и заварные… и с паншетом, и кулебяки всякие, и любое защипное… А тут, на-ка-сь… незащипанный пирожок не сделать! Я ему расстегаями нос утру! У Расторгуевых жила… митрополиты ездили, кулебяки мои хвалили…

 

Ее уводят в залу, уговаривают спеть песенку и подносят еще лафитничек. Она довольна, что все ее очень почитают,и принимается петь про «графчика, разрумяного красавчика»:

 

 На нем шляпа со пером,

Табакерка с табако-ом!..

И еще, как «молодцы ведут коня под уздцы… конь копытом землю бьет, бел-камушек выбиет…» — и еще удивительные песни, которых никто не знает.

 

В субботу, после блинов, едем кататься с гор. Зоологический сад, где устроены наши горы, — они из дерева и залиты льдом, — завален глубоким снегом, дорожки в сугробах только. Видно пустые клетки с сухими деревцами; ни птиц, ни зверей не видно. Да теперь и не до зверей. Высоченные горы на прудах. Над свежими тесовыми беседками на горах пестро играют флаги. Рухаются с рычаньем высокие «дилижаны» с гор, мчатся по ледяным дорожкам, между валами снега с воткнутыми в них елками. Черно на горах народом. Василь-Василич распоряжается, хрипло кричит с верхушки; видно его высокую фигуру, в котиковой, отцовской, шапке. Степенный плотник Иван помогает Пашке-конторщику резать и выдавать билетики, на которых написано — «с обеих концов по разу». Народ длинным хвостом у кассы. Масленица погожая, сегодня немножко закрепило, а после блинов — катается.

— Милиен народу! — встречает Василь-Василич. — За тыщу выручки, кательщики не успевают, сбились… какой черед!..

— Из кассы чтобы не воровали, — говорит отец и безнадежно машет. — Кто вас тут усчитает!..

— Ни Бо-же мой!.. — вскрикивает Василь-Василич, — кажные пять минут деньги отымаю, в мешок ссыпаю, да с народом не сообразишься, швыряют пятаки, без билетов лезут… Эна, купец швырнул! Терпения не хватает ждать… Да Пашка совестливый… ну, трешница проскочит, больше-то не уворует, будь-покойны-с.

 

По накатанному лотку втаскивают веревками вернувшиеся с другой горы высокие сани с бархатными скамейками, — «дилижаны», — на шестерых. Сбившиеся с ног катальщики, статные молодцы, ведущие «дилижаны» с гор, стоя на коньках сзади, весело в меру пьяны. Работа строгая, не моргни: крепко держись за поручни, крепче веди на скате, «на корыте».

— Не изувечили никого. Бог миловал? — спрашивает отец высокого катальщика Сергея, моего любимца.

— Упаси Бог, пьяных не допускаем-с. Да теперь-то покуда мало, еще не разогрелись. С огнями вот покатим, ну, тогда осмелеют, станут шибко одолевать… в шею даем!

 

И как только не рухнут горы! Верхушки битком набиты, скрипят подпоры. Но стройка крепкая: владимирцы строили, на совесть.

Сергей скатывает нас на «дилижане». Дух захватывает, и падает сердце на раскате. Мелькают елки, стеклянные разноцветные шары, повешенные на проволоках, белые ленты снега. Катальщик тормозит коньками, режет-скрежещет льдом. Василь-Василич уж разогрелся, пахнет от него пробками и мятой. Отец идет считать выручку, а Василь-Василичу говорит — «поручи надежному покатать!». Василь-Василич хватает меня, как узелок, под мышку и шепчет: «надежной меня тут нету». Берет низкие саночки — «американки», обитые зеленым бархатом с бахромой, и приглашает меня — скатиться.

— Со мной не бойся, купцов катаю! — говорит он, сажаясь верхом на саночки.

 

Я приваливаюсь к нему, под бороду, в страхе гляжу вперед… Далеко внизу ледяная дорожка в елках, гора, с черным пятном народа, и вьются флаги. Василь-Василич крякает, трогает меня за нос варежкой, засматривает косящим глазом. Я по мутному глазу знаю, что он «готов». Катальщики мешают, не дают скатывать, говорят — «убить можешь!». Но он толкает ногой, санки клюют с помоста, и мы летим… ахаемся в корыто спуска и выносимся лихо на прямую.

— Во-как мы-та-а-а!.. — вскрикивает Василь-Василич, — со мной нипочем не опрокинешься!.. — прихватывает меня любовно, и мы врезаемся в снежный вал.

 

Летит снеговая пыль, падает на нас елка, саночки вверх полозьями, я в сугробе: Василь-Василич мотает валенками в снегу, под елкой.

— Не зашибся?.. Господь сохранил… Маленько не потрафили, ничего! — говорит он тревожным голосом. — Не сказывай папаше только… я тебя скачу лучше на наших саночках, те верней.

 

К нам подбегают катальщики, а мы смеемся. Катают меня на «наших», еще на каких-то «растопырях». Катальщики веселые, хотят показать себя. Скатываются на коньках с горы, руки за спину, падают головами вниз. Сергей скатывается задом. Скатываются вприсядку, вприсядку задом. Кричат — ура! Сергей хлопает себя шапкой:

— Разуважу для масленой… гляди, на одной ноге!.. Рухается так страшно, что я не могу смотреть. Эн уж он где, катит, откинув ногу. Кричат — ура-а-а!.. Купец в лисьей шубе покатился, безо всего, на скате мешком тряхнулся — и прямо головой в снег.

— Извольте, на метле! — кричит какой-то отчаянный, крепко пьяный. Падает на горе, летит через голову метла.

 

Зажигают иллюминацию. Рычат гулкие горы пустотой. Катят с бенгальскими огнями, в искрах. Гудят в бубны, пищат гармошки, — пьяные навалились на горы, орут: «пропадай Таганка-а-а!..» Катальщики разгорячились, пьют прямо из бутылок, кричат — «в самый-то раз теперь, с любой колокольни скатим!». Хватает меня Сергей:

— Уважу тебя, на коньках скачу! Только, смотри, не дергайся!..

Тащит меня на край.

— Не дури, убьешь!.. — слышу я чей-то окрик и страшно лечу во тьму.

— Рычит под мной гора, с визгом ворчит на скате, и вот — огоньки на елках!..

— Молодча-га ты, ей-Богу!.. — в ухо шипит Сергей, и мы падаем в рыхлый снег, — насыпало полон ворот.

— Папаше, смотри, не сказывай! — грозит мне Сергей и колет усами щечку. Пахнет от него винцом, морозом.

— Не замерз, гулена? — спрашивает отец. — Ну, давай я тебя скачу.

Нам подают «американки», он откидывается со мной назад, — и мы мчимся, летим, как ветер. Катят с бенгальскими огнями, горят разноцветные шары, — и под нами, во льду, огни…

 

Масленица кончается: сегодня последний день, «прощеное воскресенье». Снег на дворе размаслился. Приносят «масленицу» из бань — в подарок. Такая радость! На большом круглом прянике стоят ледяные горы из золотой бумаги и бумажные вырезные елочки; в елках, стойком на колышках, — вылепленные из теста и выкрашенные сажей, медведики и волки, а над горами и елками — пышные розы на лучинках, синие, желтые, пунцовые… — верх цветов. И над всей этой «масленицей» подрагивают в блеске тонкие золотые паутинки канители. Банщики носят «масленицу» по всем «гостям», которых они мыли, и потом уж приносят к нам. Им подносят винца и угощают блинами в кухне.

 

И другие блины сегодня, называют — «убогие». Приходят нищие — старички, старушки. Кто им спечет блинков! Им дают по большому масленому блину — «на помин души». Они прячут блины за пазуху и идут по другим домам.

Я любуюсь-любуюсь «масленицей», боюсь дотронуться, — так хороша она. Вся — живая! И елки, и медведики. и горы… и золотая над всем игра. Смотрю и думаю: масленица живая… и цветы, и пряник — живое все. Чудится что-то в этом, но — что? Не могу сказать.

 

Уже много спустя, вспоминая чудесную «масленицу», я с удивленьем думал о неизвестном Егорыче. Умер Егорыч — и «масленицы» исчезли; нигде их потом не видел. Почему он такое делал? Никто мне не мог сказать. Что-то мелькало мне?.. Пряник… — да не земля ли это, с лесами и горами, со зверями? А чудесные пышные цветы — радость весны идущей? А дрожащая золотая паутинка — солнечные лучи, весенние?.. Умер неведомый Егорыч — и «масленицы», живые, кончились. Никто без него не сделает.

 

Звонит к вечерням. Заходит Горкин — «масленицу» смотреть. Хвалит Егорыча:

— Хороший старичок, бедный совсем, поделочками кормится. То мельнички из бумажек вертит, а как к масленой подошло — «масленицы» свои готовит, в бани, на всю Москву. Три рубля ему за каждую платят… сам выдумал такое, и всем приятность. А сказки какие сказывает, песенки какие знает!.. Ходили к нему из бань за «масленицами», а он, говорят, уж и не встает, заслабел… и в холоду лежит. Может, эта последняя, помрет скоро. Ну, я к вечерне пошел, завтра «стояния» начнутся. Ну, давай друг у дружки прощенья просить, нонче прощеный день.

 

Он кланяется мне в ноги и говорит — «прости меня, милок, Христа ради». Я знаю, что надо делать, хоть и стыдно очень: падаю ему в ноги, говорю — «Бог простит, прости и меня, грешного», и мы стукаемся головами и смеемся.

 

— Заговены нонче, а завтра строгие дни начнутся, Великий Пост. Ты уж «масленицу»-то похерь до ночи, завтра-то глядеть грех. Погляди-полюбуйся — и разбирай… пряничка поешь, заговеться кому отдай.

 

Приходит вечер. Я вытаскиваю из пряника медведиков и волков… разламываю золотые горы, не застряло ли пятачка, выдергиваю все елочки, снимаю розы, срываю золотые нитки. Остается пустынный пряник. Он необыкновенно вкусный. Стоял он неделю в банях, у «сборки», где собирают выручку, сыпали в «горки» денежки — на масленицу на чай, таскали его по городу… Но он необыкновенно вкусный: должно быть, с медом.

 

Поздний вечер. Заговелись перед Постом. Завтра будет печальный звон. Завтра — «Господи и Владыко живота моего…» — будет. Сегодня «прощеный день», и будем просить прощенья: сперва у родных, потом у прислуг, у дворника, у всех. Вассу кривую встретишь, которая живет в «темненькой», и у той надо просить прощенья. Идти к Гришке, и поклониться в ноги? Недавно я расколол лопату, и он сердился. А вдруг он возьмет и скажет — «не прощаю!»?

 

Падаем друг дружке в ноги. Немножко смешно и стыдно, но после делается легко, будто грехи очистились.

 

Мы сидим в столовой и после ужина доедаем орешки и пастилу, чтобы уже ничего не осталось на Чистый Понедельник. Стукает дверь из кухни, кто-то лезет по лестнице, тычется головою в дверь. Это Василь-Василич, взъерошенный, с напухшими глазами, в расстегнутой жилетке, в розовой под ней рубахе. Он громко падает на колени и стукается лбом в пол.

— Простите, Христа ради… для праздничка… — возит он языком и бухается опять. — Справили маслену… нагрешили… завтра в пять часов… как стеклышко… будь-п-койны-с!..

— Ступай, проспись. Бог простит!.. — говорит отец. — И нас прости, и ступай.

— И про… щаю!.. всех прощаю, как Господь… Исус Христос… велено прощать!.. — он присаживается на пятки и щупает на себе жилетку. — По-бо-жьи… все должны прощать… И все деньги ваши… до копейки!.. вся выручка, записано у меня… до гро-шика… простите, Христа ради!..

— Его поднимают и спроваживают в кухню. Нельзя сердиться — прощеный день.

 

Помолившись Богу, я подлезаю под ситцевую занавеску у окошка и открываю форточку. Слушаю, как тихо. Черная ночь, глухая. Потягивает сыро ветром. Слышно. как капает, булькает скучно-скучно. Бубенцы, как будто?.. Прорывается где-то вскрик, неясно. И опять тишина, глухая. Вот она, тишина Поста. Печальные дни его наступают в молчаньи, под унылое бульканье капели.

 

 

 

 

 Азбука Веры Семья и Вера
ПРАВОСЛАВНЫЙ ЦЕРКОВНЫЙ КАЛЕНДАРЬ Русская Православная Церковь