18 января именуется также Крещенским сочельником.

В этот день православные люди соблюдают строгий пост, как и в Рождественский сочельник.

Многие православные люди придерживаются благочестивого обычая – не вкушать до первой звезды.

А как только звездочка появилась в зимнем небе (а если небо пасмурное, то время появление звезды можно отнести к 17 часам) – вкушают сочиво.  Крещенским сочельником заканчиваются Святки — праздничные дни после Рождества Христова.

Сочиво на Крещенский сочельник

Как его приготовить, мы сейчас Вам и поведаем.

Для этого приготовьте 1 стакан зерен пшеницы, 100 г мака,

100 г ядер грецких орехов, 1 — 3 столовые ложки меда, сахар по вкусу.

Зерна пшеницы толчем в деревянной ступе деревянным пестиком, периодически подливая немного теплой воды, чтобы оболочка пшеницы отошла. Затем ядро отделяем от шелухи, просеивая и промывая. На воде из чистых зерен варим обычную рассыпчатую постную жидкую кашу, охлаждаем, подслащиваем по вкусу.

Отдельно растираем мак до получения макового молочка, добавляем мед, все перемешиваем и добавляем к пшенице. Если каша густая, ее можно разбавить охлажденной кипяченой водой. В конце добавляем толченые ядра грецких орехов.

Иногда сочиво готовят из риса, но рис следует приготовить особо — стакан риса залить полутора стаканами кипятка, плотно накрыть кастрюлю крышкой, варить рис три минуты на сильном огне, шесть — на среднем, три — на маленьком. Еще двенадцать минут не открывать крышку, давая рису настояться на пару. Соотношение всех компонентов для сочива сохраняется. Иногда добавляют изюм, но это необязательно.

Также сочиво можно приготовить и без орехов и мака. Главное в этом блюде, пшеница и мед.

Приятного Вам аппетита и Ангела за трапезой!

 

 

 

 

19 января совершается служба великому празднику Святое Богоявление. Крещение Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа. Православная Церковь вспоминает одно из важнейших событий евангельской истории — Крещение Господа нашего Иисуса Христа, которое совершилось в начале открытого земного служения Спасителя. Христос пришел на берег реки Иордан и, не имея в Себе никакого греха, принял Крещение от рук святого Иоанна Предтечи,показывая нам пример смирения и освящая водное естество. Событие Крещения Господня называют также Богоявлением, ибо в этот момент совершилось явление Полноты Божества — явление всех Лиц Святой Троицы: Отца,гласом с небес засвидетельствовавшего о Сыне, Сына, принявшего Крещение, и Духа Святаго, сошедшего на Сына в виде голубя. В память об этом событии Святая Церковь накануне и в сам день праздника совершает особый чин великого освящения воды.

Иисус главой склонился,

В воду по пояс вступил,

Дух, как голубь ниспустился,

Голос с неба возопил:

Вот мой Сын,— моя отрада,

Он по благости Вам дан»…

А над ним десницу поднял

Восхищённый Иоанн!..

 

 

Свящ.Николай Васильевич Реморов

 

  О Крещенской воде

 

Вода, освященная 18 и 19 января, именуется крещенской, богоявленской или великой агиасмой (святыней), и обладает особенными благодатными свойствами освящать материальные предметы и врачевать духовные и физические недуги. К

ней христиане имеют великое благоговение. Хранят ее обычно в святом углу возле икон, в чистой, специально отведенной для этой цели закрытой посуде. Когда он заканчивается, можно добавить в нее чистой воды, которая не разбавляет святую воду, а, напротив, сама также принимает освящение, подобно тому как загорается подложенное в огонь горючее вещество.

У православных верующих существует благочестивый обычай ежегодно, набрав крещенской воды, окроплять ею свои жилища. Таким образом мы испрашиваем Божия благословения дому, помощи в благочестивой и богоугодной жизни и духовно очищаем жилище от воздействий бесовских сил - врагов нашего спасения. Всякого рода гадания в «крещенский вечерок» - грех, осквернение святого дня.

 

 Благодатные свойства святой воды

 

Во время великого водоосвящения молятся о том, чтобы вода сия освятилась силой и действием, и наитием Святаго Духа. О том, чтобы она была даром освящения, избавления от грехов, исцеления души и тела, чтобы получила она благословение Иорданово,отгоняла всякие наветы видимых и невидимых врагов. Чтобы она приводила в жизнь вечную и мы, через вкушение сей воды и явление Духа Святаго, сподобились освящения.

Каждый верующий имеет дома крещенскую святую воду. На протяжении года и более она не портится, свежа, чиста и приятна, и это - чудо благодати Божией, в котором может убедиться каждый. Крещенская святая вода обладает большой целительной силой, но действие ее зависит от веры человека. Святую воду употребляют в небольшом количестве утром, с молитвой «Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа» для освящения души и тела. В случае болезни можно принимать крещенскую воду по мере необходимости (при сильном действии какой-либо страсти, а также в болезни и скорби).

 

       Опасные суеверия

Ошибочное поверье живет в нашем народе: будто бы Крещение и Богоявление— не одно и то же, и будто бы вода, которую освящают в сочельник и в сам день праздника - не одинакова. Это - бессмысленное и вредное суеверие. И в праздник  Крещения, и в сочельник вода освящается одним и тем же чином, в память сошествия Господа в воды реки Иордан.

Будем же помнить о том, что все Таинства совершаются только лишь в Церкви Христовой. И когда мы собираемся в храме Божием, то и Господь, по Евангелию, пребывает среди нас. И если мы не будем забывать о храме, то и Господь не оставит нас никогда Своей милостью.

 

Святую крещенскую воду принято употреблять натощак вместе с просфорой после утреннего молитвенного правила с особым благоговением как святыню. «Когда человек употребляет просфору и святую воду, — говорил затворник Георгий Задонский, — тогда не приближается к нему нечистый дух, душа и тело освящаются, мысли озаряются на угождение Богу, и человек бывает склонен к посту, молитве и ко всякой добродетели».

 

 

 

ЛЕТО ГОСПОДНЕ.

Иван Сергеевич  Шмелев

15-я гла КРЕЩЕНЬЕ

Ни свет, ни заря, еще со свечкой ходят, а уже топятся в доме печи, жарко трещат дрова, – трескучий мороз, должно быть. В сильный мороз березовые дрова весело трещат, а когда разгорятся – начинают гудеть и петь. Я сижу в кроватке и смотрю из-под одеяла, будто из теплой норки, как весело полыхает печка, скачут и убегают тени и таращатся огненные маски – хитрая лисья морда и румяная харя, которую не любит Горкин.

 

Прошли Святки, и рядиться в маски теперь грешно, а то может и прирасти, и не отдерешь вовеки. Занавески отдернуты, чтобы отходили окна. Стекла совсем замерзли, стали молочные, снегнарос, – можно соскребывать ноготком и есть. Грохаются дрова в передней, все подваливают топить. Дворник радостно говорит – сипит: «во, прихватило-то… не дыхнешь!» Слышу – отец кричит, голос такой веселый: «жарчей нажаривай, под тридцать градусов подкатило!» Всем весело, что такой мороз. Входит Горкин, мягко ступает в валенках, и тоже весело говорит:

 

– Мо-роз нонче… крещенский самый. А ты чего поднялся ни свет ни заря… озяб, что ль? Ну, иди, погрейся.

 

Он садится на чурбачок и помешивает кочережкой, чтобы ровней горело. На его скульцах и седенькой бородке прыгает блеск огня. Я бегу к нему по ледяному полу, тискаюсь потеплей в коленки. Он запахивает меня полою. Тепло под его казакинчиком на зайце! Прошу:

 

– Не скажешь чего хорошенького?

 

– А чего те хорошенького сказать… Мороз. Бушуя уж отцепили, Антипушка на конюшню взял. Заскучал, запросился, и ему стало невтерпеж. За святой вот водой холодно идти будет. Крещенский сочельник нонче, до звезды не едят. Прабабушка Устинья, бывало, маково молочко к сытовой кутье давала, а теперь новые порядки, кутьи не варим… Почему-почему… новые порядки! Рядиться-то… на Святках дозволяла, ничего. Харь этих не любила, увидит – и в печку. Отымет, бывало, у папашеньки и сожгет, его лестовкой постегает… не поганься, хари не нацепляй!

 

– А почему не поганься?

 

– А, поганая потому. Глупая твоя нянька, чего купила! Погляди-ка, чья харя-то… После ее личико святой водой надо. Образ-подобие, а ты поганое нацепляешь. Лисичка ничего, Божий зверь, а эта чья образина-то, погляди!

 

Я оглядываюсь на маски. Харя что-то и мне не нравится – скалится и вихры торчками.

 

– А чья, е г о?..

 

Рождественский Сочельник– Человека такого не бывает. Личико у тебя чистое, хорошее, а ты поганую образину… тьфу!

 

– Знаешь что, давай мы ее сожгем… как прабабушка Устинья?

 

– А куда ее беречь-то, и губища раздрыгана. Иван Богослов вон, Казанская… и он тут! На тот год, доживем, медвежью лучше головку купим.

 

Я влезаю на холодный сундук и сдергиваю харю. Что-то противно в ней, а хочется последний разок надеть и попугать Горкина, как вчера. Я нюхаю ее, прощаюсь с запахом кислоты и краски, с чем-то еще, веселым, чем пахнут Святки, и даю Горкину – на, сожги.

 

– А, может, жалко? – говорит он и не берет. – Только не нацепляй. Ну, поглядишь когда. Вон гонители мучили святых, образины богов-идолов нацеплять велели, а кто нацепит – пропал тот человек, как идолу поклонился, от Бога отказался. И златом осыпали, и висоны сулили, и зверями травили, и огнем палили, а они славили Бога и Христа!

 

– Так и не нацепили?

 

– Не то что… а плевали на образины и топтали!

 

– Лучше сожги… – говорю я и плюю на харю.

 

– А жалко-то?..

 

– Наплюй на него, сожги!..

 

Он держит харю перед огнем, и вижу я вдруг, как в пробитых косых глазах прыгают языки огня, пышет из пасти жаром. Горкин плюет на харю и швыряет ее в огонь. Но она и там скалится, дуется пузырями, злится… что-то течет с нее, и вдруг вспыхивает зеленым пламенем.

 

– Ишь зашипел-то как… – тихо говорит Горкин, и мы оба плюем в огонь.

 

А харя уже дрожит, чернеет, бегают по ней искорки… вот уже золотится пеплом, но еще видно дырья от глаз и пасти, огненные на сером пепле.

 

– Это ты хорошо, милок, соблазну не покорился, не пожалел, – говорит Горкин и бьет кочережкой пепел. – «Во Христа креститеся, во Христа облекостеся», поют. Значит, Господень лик носим, а не его. А теперь Крещенье-Богоявленье, завтра из Кремля крестный ход на реку пойдет, Животворящий Крест погружать в ердани, пушки будут палить. А кто и окунаться будет, под лед. И я буду, каждый год в ердани окунаюсь. Мало что мороз, а душе радость. В Ерусалиме Домна Панферовна вон была, в живой Ердани погружалась, во святок реке… вода тоже сту-у-деная, говорит.

 

– А Мартын-плотник вот застудился в ердани и помер?

 

– С ердани не помрешь, здоровье она дает. Мартын от задора помер. Вон уж и светать стало, окошечки засинелись, печки поглядеть надо, пусти-ка…

 

– Нет, ты скажи… от какого задора помер?..

 

– Ну, прилип… Через немца помер. Ну, немец в Москве есть, у Гопера на заводе, весь год купается, ему купальню и на зиму не разбирают. Ну, прознал, что на Крещенье в ердань погружаются, в проруби, и повадился приезжать. Перво-то его пустили в ердань полезть… может, в нашу веру перейдет! Он во Христа признает, а не по-нашему, полувер он. Всех и пересидел. На другой год уж тягаться давай, пятерку сулил, кто пересидит. Наша ердань-то, мы ее на реке-то ставим, папашенька и говорит – в ердани не дозволю тягаться, крест погружают, а желаете на портомойне, там и теплушка есть. С того и пошло. Мартын и взялся пересидеть, для веры, а не из корысти там! Ну, и заморозил его немец, пересидел, с того Мартын и помер. Потом Василь-Василич наш, задорный тоже, три года брался, – и его немец пересидел. Да како дело-то, и звать-то немца – папашенька его знает – Ледовик Карлыч!

 

– А почему Ледовик?

 

– Звание такое, все так и называют Ледовик. Какой ни есть мороз, ему все нипочем. И влезет, и вылезет – все красный, кровь такая, горячая. Тяжелый, сала накопил. Наш Василь-Василич тоже ничего, тяжелый, а вылезет – синь-синий! Три года и добивается одолеть. Завтра опять полезет, беспременно, говорит, нонче пересижу костяшек на сорок. А вот… Немец конторщика привозит, глядеть на часы по стрелке, а мы Пашку со счетами сажаем, пронизи-костяшки отбивает. На одно выходит, Пашка уж приноровился, в одну минутку шестьдесят костяшек тютелька в тютельку отчикнет. А что лишку пересидят, немец сверх пятерки поход дает, за каждую костяшку гривенник. Василь-Василич из задора понятно, не из корысти… ему папашенька награду посулил за одоление. Задорщик первый папашенька, летось и сам брался – насилу отмотался. А Василь-Василич чего-то надумал нонче, ходит-пощелкивает – «нонче Ледовика за сорок костяшек загоню!». Чего-то исхитряется. Ну, печки пойду глядеть.

 

Он приходит, когда я совсем одет. В комнате полный свет. На стеклах снежокоттаял, елочки ледяные видно, – искрятся розовым, потом загораются огнем и блещут. За Барминихиным садом в снежном тумане-инее, громадное огненное солнце висит на сучьях. Оба окна горят. Горкин лезет по лесенке закрывать трубу, и весело мне смотреть, как стоит он в окне на печке – в огненном отражении от солнца.

 

МальчикМороз, говорят, поотпускает. Я сколупываю со стекол льдинки. Все запушило инеем. Бревна сараев и амбара совсем седые. Вбитые костыли и гвозди, петли творил, и скобы кажутся мне из снега. Бельевые веревки запушились, и все-то ярко – и снежная ветка на скворешне, и даже паутинка в дыре сарая – будто из снежных ниток.

 

Невысокое солнце светит на лесенку амбара, по которой взбегают плотники. Вытаскивают «ердань» – балясины и шатер с крестами, – и валят в сани, везти на Москва-реку. Все в толстых полушубках, прыгают в валенках, шлепают рукавицами с мороза, сдирают с усов сосульки. И через стекла слышно, как хлопают гулко доски, скрипит снежком. Из конюшни клубится пар, – Антипушка ведет на цепи Бушуя. Василь-Василич бегает налегке, даже без варежек, – мороза не боится! Лицо, как огонь, – кровь такая, горячая. Может быть, исхитрится завтра, одолеет Ледовика?..

 

В доме курят «монашками», для духа: Сочельник, а все поросенком пахнет. В передней – граненый кувшин, крещенский: пойдут за святой водой. Прошлогоднюю воду в колодец выльют, – чистая, как слеза! Лежит на салфетке свечка, повязанная ленточкой-пометкой: будет гореть у святой купели, и ее принесут домой. Свечка эта – крещенская. Горкин зовет – «отходная».

 

Я бегу в мастерскую, в сенях мороз. Облизываю палец, трогаю скобу у двери – прилипает. Если поцеловать скобу – с губ сдерешь. В мастерской печка раскалилась, труба прозрачная, алая-живая, как вишенка на солнце. Горкин прибирается в каморке, смотрит на свет баночку зеленого стекла, на которой вылито Богоявленье с голубком и «светом». Отказала ему ее прабабушка Устинья, и такой не найти нигде. Он рассказывает, как торговал у него ее какой-то барин, давал двести рублей «за стеклышко», говорил – поставлю в шкафчик для удовольствия. А сосудик старинный это, когда царь-антихрист старую веру гнал, от дедов прабабушки Устиньи. И не продал Горкин, сказал: «и тыщи, сударь, выкладите, а не могу, сосудец святой, отказанный… верному человеку передам, а вас, уж не обижайтесь, не знаю… в шкапчик, может, поставите, будете угощать гостей». А барин обнял его и поцеловал, и пошел веселый. Театры в Москве держал.

 

– Крещенской водицы возьмем в сосудик. Будешь хороший – тебе откажу по смерти. Есть племянник, яблоками торгует, да в солдатах испортился, не молельщик. Прошлогоднюю свечку у образов истеплим, а эту, новенькую, с серебрецом лоскутик, освятим, и будет она тут вот стоять, гляди… у Михаил-Архангела, ангела моего. Заболею, станут меня, сподобит Господь, соборовать… в руку ее мне, на исход души… Да, может, и поживу еще, не расстраивайся, косатик. Каждому приходит час последний. А враз ежели заболею, памяти решусь, ты и попомни. Папашеньку просил, и тебе на случай говорю… крещенскую мне свечку в руку, чтобы зажали, подержали… и отойду с ней, крещеная душа. Они при отходе-то подступают, а свет крещенский и оборонит, отцами указано. Вон у меня картинка «Исход души»… со свечкой лежит, а они эн где топчутся, как закривились-то!..

 

Я смотрю на страшную картинку, на синих, сбившихся у порога и чего-то страшащихся, смотрю на свечку с серебрецом… – и так мне горько!

 

– Горкин, милый… – говорю я, – не окунайся завтра, мороз трескучий…

 

– Да я с того веселей стану… душе укрепление, голубок!

 

Он умывает меня святой водой, совсем ледяной, и шепчет: «крещенская-богоявленская, смой нечистоту, душу освяти, телеса очисти, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа».

 

– Как снежок будь чистый, как ледок крепкой, – говорит он, утирая суровым полотенцем, – темное совлекается, в светлое облекается… – дает мне сухой просвирки и велит запивать водицей.

 

Потом кутает потеплей и ведет ставить крестики во дворе, «крестить». На Великую Пятницу ставят кресты «страстной» свечкой, а на Крещенье мелком – снежком. Ставим крестики на сараях, на коровнике, на конюшне, на всех дверях. В конюшне тепло, она хорошо окутана, лошадям навалено соломы. Антипушка окропил их святой водой и поставил над денниками крестики. Говорит – на тепло пойдет, примета такая – лошадки ложились ночью, а Кривая насилу поднялась, старая кровь, не греет.

 

Солнце зашло в дыму, небо позеленело, и вот – забелелась звездочка! Горкин рад: хочется ему есть с морозу. В кухне зажгли огонь. На рогожке стоит петух,гребень он отморозил, и его принесли погреться. А у скорнячихи две курицы замерзли ночью.

 

– Пойдем в коморку ко мне, – манит Горкин, словно хочет что показать, – сытовой кутьицей разговеемся. Макова молочка-то нету, а пшеничку-то я сварил.

 

Кутья у него священная, пахнет как будто ладанцем, от меду. Огня не зажигаем, едим у печки. Окошки начинают чернеть, поблескивать, – затягивает ледком.

 

После всенощной отец из кабинета кричит – «Косого ко мне!». Спрашивает – ердань готова? Готова, и ящик подшили, окунаться. Василь-Василич говорит громко и зачем-то пихает притолоку. «Что-то ты, Косой, весел сегодня больно!» – усмешливо говорит отец, а Косой отвечает – «и никак нет-с, пощусь!». Борода у него всклочена, лицо, как огонь, – кровь такая, горячая. Горкин сидит у печки, слушает разговор и все головой качает.

 

– А как, справлялся, будет Ледовик Карлыч завтра?

 

– Готовится-с!… – вскрикивает Василь-Василич. – Конторщик его уж прибегал… приедет беспременно! Будь-п-кой-ны-с, во как пересижу-с!..

 

И опять – шлеп об притолоку.

 

– Не хвались, идучи на рать, а хвались…

 

Дети на Крещенский сочельник– Бо-жже сохрани!.. – всплескивает Косой, словно хватает моль, – в таком деле… Бо-жже сохрани! Загодя молчу, а… закупаю Ледовика, как су… Сколько дознавал-бился… как говорится, с гуся вода-с… и больше ничего-с.

 

– Что такое?.. Ну, ежели ты и завтра будешь такой…

 

– Завтра я его за… за сорок костяшек загоню-с! Вот святая икона, и Сочельник нонче у нас… з-загоню, как су..!

 

– Хорошо сочельничаешь… ступай!

 

Косой вскидывает плечом и смотрит на меня с Горкиным, будто чему-то удивляется. Потом размашисто крестится и кричит:

 

– Мороз веселит-с!.. И разрази меня Бог, ежели каплю завтра!.. Завтра, будь-п-койны-с!.. публику с гор катать, день гуляший… з-загоню!..

 

Отец сердито машет. Косой пожимает плечами и уходит.

 

– Пьяница, мошенник. Нечего его пускать срамиться завтра. Ты, Панкратыч, попригляди за ним в Зоологическом на горах… да куда тебя посылать, купаться полезешь завтра… сам поеду.

 

Впервые везут меня на ердань, смотреть. Потеплело, морозу только пятнадцать градусов. Мы с отцом едем на беговых, наши на выездных санях. С Каменного моста видно на снегу черную толпу, против Тайницкой Башни. Отец спрашивает – хороша ердань наша? Очень хороша. На расчищенном синеватом льду стоит на четырех столбиках, обвитых елкой, серебряная беседка под золотым крестом. Под ней – прорубленная во льду ердань. Отец сводит меня на лед и ставит на ледяную глыбу, чтобы получше видеть. Из-под кремлевской стены, розовато-седой с морозу, несут иконы, кресты, хоругви, и выходят серебряные священники, много-много. В солнышке все блестит – и ризы, и иконы, и золотые куличики архиереев – митры. Долго выходят из-под Кремля священники, светлой лентой, и голубые певчие. Валит за ними по сугробам великая черная толпа, поют молитвы, гудят из Кремля колокола. Не видно, что у ердани, только доносит пение да выкрик протодиакона. Говорят – «погружают крест!». Слышу знакомое – «Во Иорда-а-не… крещающуся Тебе, Господи-и…» и вдруг, грохает из пушки. Отец кричит – «пушки, гляди, палят!» – и указывает на башню. Прыгают из зубцов черные клубы дыма, и из них молнии… и – ба-бах!.. И радостно, и страшно. Крестный ход уходит назад под стены. Стреляют долго.

 

Отец подводит меня к избушке, из которой идет дымок: это теплушка наша, совсем около ердани. И я вижу такое странное… бегут голые по соломке! Узнаю Горкина, с прстьнькой, Федю-бараночника, потом Павел Ермолаич, огородник, хромой старичок какой-то, и еще незнакомые… Отец тащит меня к ердани. Горкин, худой и желтый, как мученик ребрышки все видать, прыгает со ступеньки в прорубь, выскакивает и окунается, и опять… а за ним еще, с уханьем Антон Кудрявый подбегает с лоскутным одеялом, другие плотники тащат Горкина из воды, Антон накрывает одеялом и рысью несет в теплушку, как куколку. «Окрестился, – весело говорит отец. – Трите его суконкой, да покрепче! – кричит он в окошечко теплушки. – Идем на портомойню скорей, Косой там наш дурака валяет».

 

Портомойня недалеко. Это плоты во льду, лед между ними вырублен, и стоит на плотах теплушка. Говорят – Ледовик приехал, разоблачается. Мы входим в дверку. Дымит печурка. Отец здоровается с толстым человеком, у которого во рту сигара. За рогожкой раздевается Василь-Василич. Толстый и есть самый Ледовик Карлыч, немец. Лицо у него нестрашное, борода рыжая, как и у нашего Косого. Пашка несет столик со счетами на плоты. Косой кряхтит что-то за рогожкой, – может быть, исхитряется? Ледовик спрашивает – «котофф?» Косой говорит – «готов-с», вылезает из-под рогожи и прикрывается. И он толстый, как Ледовик, только живот потоньше, и тоже, как Ледовик, блестит. Ледовик тычет его в живот и говорит удивленно-строго: «а-а… ти такой?!» А Василь-Василич ему смеется: «такой же, Ледовик Карлыч, как и вы-с!» И Ледовик смеется и говорит: «лядно, карашо». Тут подходит к отцу высокий, худой мужик в рваном полушубке и говорит: «дозвольте потягаться, как я солдат… на Балканах вымерз, это мне за привычку… без места хожу, может, чего добуду?» Отец говорит – валяй. Солдат вмиг раздевается, и все трое выходят на плоты. Пашка сидит за столиком, один палец вылез из варежки, лежит на счетах. Конторщик немца стоит с часами. Отец кричит – «раз, два, три… вали!» Прыгают трое враз. Я слышу, как Василь-Василич перекрестился – крикнул – «Господи, благослови!». Пашка начал пощелкивать на счетах – раз, два, три… На черной дымящейся воде плавают головы, смотрят на нас и крякают. Неглубоко, по шейку. Косой отдувается, кряхтит: «ф-ух, ха-ра-шо… песочек…» Ледовик тоже говорит – «ф-о-шень карашо… сфешо». А солдат барахтается, хрипит: «больно тепла вода, пустите маненько похолодней!» Все смеются. Отец подбадривает – «держись, Василья, не удавай!». А Косой весело – «в пу… пуху сижу!». Ледовика немцы его подбвдривают, лопочут, народ на плоты ломится, будочник ибежал, все ахают, понукают – «ну-ка, кто кого?». Пашка отщелкивает – «сорок одна, сорок две…» А они крякают и надувают щеки. У Косого волосы уж стеклянные, торчками. Слышится – ффу-у- у-ффу-у… «Что, Вася, – спрашивает отец, – вылезай лучше от греха, губы уж прыгают?» – «Будь-п-кой-ны-с, – хрипит Косой, – жгет даже, чисто на по полке па… ппарюсь…» А глаз выпучен на меня, и страшный. Солдат барахтается, будто полощет там, дрожит синими губами, сипит – «го… готовьте… деньги… ффу… немец-то по синел…». А Пашка выщелкивает – «сто пятнадцать, сто щишнадцать…». Кричат – «немец посинел!». А немец руку высунул и хрипит: «таскайте… тофольно ко-коледно…» Его выхватывают и тащат. Спина у него синяя, в полосках. А Пашка себе почокивает – «сто шишдесят одна…». На ста пятидесяти семи вытащили Ледовика, а солдат с Косым крякают. Отец уж топает и кричит: «сукин ты кот, говорю тебе, вылезай!..» – «Не-эт… до-дорвался… досижу до сорока костяшек…» Выволокли солдата, синего, потащили тереть мочалками. Пашка кричит – «сто девяносто восемь…». Тут уж выхватили и Василь-Василича. А он отпихнулся и крякает – «не махонький, сам могу…». И полез на карачках в дверку.

 

Крещенский вечер. Наши уехали в театры. Отец ведет меня к Горкину, а сам торопится на горы – поглядеть, как там Василь-Василич. Горкин напился малинки и лежит укутанный, под шубой. Я читаю ему Евангелие, как крестился Господь во Иордане. Прочитал – он и говорит:

 

– Хорошо мне, косатик… будто и я со Христом крестился, все жилки разымаются. Выростешь, тоже в ердани окунайся.

 

С Крещением ГосподнимЯ обещаю окунаться. Спрашиваю, как Василь-Василич исхитрился, что-то про гусиное сало говорили.

 

– Да вот, у лакея немцева вызнал, что свиным салом тот натирается, и надумал: натрусь гусиным! А гусиным уши натри – нипочем не отморозишь. Верней свиного и оказалось. А солдат телом вытерпел, папашенька его в сторожа взял и пятеркой наградил. А Вася водочкой своей отогрелся, Господь простит… в Зоологическом саду на горах за выручкой стоит. А Ледовика чуть жива повезли. Хитрость-то на него же и оборотилась.

 

Приходит скорняк и читает нам, как мучили святого Пантелеймона. Только начал, а тут Василь-Василича и привозят. Начудил на горах, два дилижанса с народом опрокинул и сам на голове с горы съехал, папашенька его домой прогнали. Василь-Василича укладывают на стружки, к печке, – зазяб дорогой. Он что-то мычит, слышно только – «одо… лел…» Лицо у него малиновое. Горкин ему строго говорит: «Вася, я тебе говорю, усни!» И сразу затих, уснул.

 

Скорняк читает про Пантелеймона:

 

«И повелел гордый скиптром и троном тиран Максимьян повесить мученика на древе и строгать когтями железными, а бока опалять свещами горящими… святый же воззва ко Господу, и руки мучителей ослабели, ногти железные выпали, и свещи погасли. И повелел гордый тиран дознать про ту хитрость волшебную…»

 

По разогревшемуся лицу Горкина текут слезы. Он крестится и шепчет:

 

– Ах, хорошо-то как, милые… чистота-то, духовная высота кокая! А тот тиран – хи-трость, говорит!..

 

Я смотрю на страшную картинку, где лежит с крещенской свечой «на исход души», а на пороге толпятся с и н и е , – и кажется мне, что это отходит Горкин, похоже очень. Горкин спрашивает:

 

– Ты чего, испугался… глядишь-то так?

 

Я молчу. Смутно во мне мерцает, что где-то, где-то… кроме всего, что здесь, – нашего двора, отца, Горкина, мастерской… и всего-всего, что видят мои глаза, есть еще, невидимое, которое где-то т а м… Но это мелькнуло и пропало. Я гляжу на сосудик с Богоявлением и думаю: откажет мне…

 

И вдруг, видя в себе, как будет, кричу к картинке:

 

– Не надо!.. не надо мне!!.

 

 Азбука Веры Семья и Вера
ПРАВОСЛАВНЫЙ ЦЕРКОВНЫЙ КАЛЕНДАРЬ Русская Православная Церковь